17 апреля 2026 года в МГЛУ прошла II Международная научно-практическая конференция «Интеллектуальное наследие славянских мыслителей в современном интеркультурном пространстве». Об этом сообщил сам университет: конференция была организована кафедрой языков и культур стран СНГ и ближнего зарубежья ИМОиСПН и кафедрой философских наук ИГПН, а среди участников были представители МГЛУ, НИУ ВШЭ, МИСИС, вузов Кыргызстана, Казахстана и других академических площадок. (linguanet.ru)
В этой научной рамке была представлена работа Е. В. Басевича «Церковнославянский язык как особый аксиологический объект русской цивилизации». Исходная мысль статьи проста и в то же время неудобна для поверхностного сознания: церковнославянский язык нельзя сводить ни к музейному экспонату, ни к чисто техническому языку богослужения. Он выступает как особая форма культурной памяти, сакральной преемственности и цивилизационного самописания Руси и России.
И вот здесь начинается уже не только филология. Потому что как только мы принимаем этот тезис всерьёз, сразу приходится задавать более острый вопрос: почему в современном публичном поле церковнославянский язык так часто описывается как неудобная архаика, как барьер, как лишняя сложность, как что-то, что можно без большого ущерба отодвинуть в сторону? И не имеем ли мы дело не просто с культурной усталостью, а с мягким, растянутым во времени процессом профанации и вытеснения?
Язык, через который Русь вошла в письменность
Исходная научная статья задаёт очень важную оптику. Русь вошла в пространство письменной культуры не через хозяйственную запись, не через делопроизводство и не через нейтральную систему фиксации речи. Она входила в него через сакрально ориентированный литературный язык, связанный с переводом Священного Писания и богослужебных книг. То есть в самом основании русской книжности лежал не просто «язык для передачи информации», а язык, уже связанный с молитвой, догматикой, литургией, преданием, высокой словесностью.
Это фундаментальная вещь. Народ, который входит в письменную культуру через сакральный текст, получает не только алфавит и грамматику. Он получает способ разговора о высшем. Получает язык, на котором можно говорить о добре и зле, о спасении и падении, о покаянии и благодати, о священном и историческом. Поэтому церковнославянский язык с самого начала оказался не внешним инструментом, а одной из внутренних форм русского мира.
Именно это сегодня чаще всего и теряется в общественном разговоре. Когда церковнославянский язык обсуждают только в логике «понятно или непонятно», вопрос заведомо упрощают. Это примерно то же самое, как если бы храм обсуждали только по критерию удобства навигации, а икону — только по критерию цветовой яркости. Вроде бы признаки не ложные, но они вообще не о главном.
Церковнославянский язык важен не потому, что он «старый». И не потому, что он «красиво звучит». Он важен потому, что через него веками воспроизводилась культурная память, а вместе с ней — и сама цивилизационная связность.
Как работает КДО против церковнославянского языка
Если смотреть на проблему не только как на спор о языке, а как на борьбу за культурную норму, становится видно: в современном поле давление на церковнославянский язык идёт в основном не через прямой запрет, а через смену рамки.
Первый и самый сильный ход — это перевод разговора из плоскости сакральной преемственности в плоскость бытового комфорта. Язык начинают оценивать так, словно он должен выполнять ту же функцию, что интерфейс приложения: быстро, удобно, без усилия, без порога входа. Всё, что требует обучения, привычки, внутренней дисциплины или культурного усилия, автоматически попадает под подозрение. Отсюда и рождается главный современный фрейм: церковнославянский язык — это «непонятный барьер».
В церковной среде эта проблема действительно признаётся. Проект документа «Церковнославянский язык в жизни Русской Православной Церкви XXI века», опубликованный для обсуждения ещё в 2011 году, прямо говорит, что церковнославянский язык является общеупотребительным богослужебным языком Русской Православной Церкви и общекультурной ценностью, которую следует беречь и хранить. Но тот же документ одновременно ставит задачу прояснять труднодоступные места и развивать новые пособия и учебные материалы, в том числе в современных медиаформатах. (pravoslavie.ru)
Это очень показательно. Сама церковная позиция строится не по логике «ничего не трогать», а по логике «сохранить язык и помочь человеку войти в него». Но в публичной полемике эта тонкая линия постоянно грубеет. Человек слышит только одно: если трудно понимать, значит проблему надо решить самым простым способом — заменить сам язык.
Здесь включается второй механизм КДО: подмена катехизации русификацией. Вместо того чтобы учить человека понимать церковнославянский язык, работать со словарями, комментариями, параллельными переводами, объяснять литургическую традицию и её структуру, ему подсовывают короткую мысль: «если непонятно — значит это лишнее». Это уже не помощь в понимании. Это воспитание привычки считать избыточным всё, что не открывается мгновенно.
Причём сама необходимость постоянно оговаривать, что речь не идёт о полном переводе богослужения на русский язык, показывает, насколько сильна эта рамка. В 2021 году епископ Савва публично подчёркивал: о переводе богослужения на русский язык речи не идёт. Это значит, что само ожидание подобного сценария или страх перед ним в церковно-общественном поле достаточно заметны, чтобы требовать отдельного официального ответа. (Патриархия.ru)
Третий механизм — музеефикация. Он ещё мягче и потому ещё опаснее. В этой модели церковнославянский язык никто открыто не ругает. Ему даже готовы отдать должное. Его называют наследием, памятником, красивой частью истории. Но ровно в этот момент его и выносят из живой нормы. То есть уважать — пожалуйста, учить немного — можно, восхищаться издали — допустимо. Но жить с ним не обязательно. Молиться на нём не обязательно. Мыслить через него не обязательно. Связывать его с культурным ядром страны — тоже не обязательно.
В таком режиме язык не уничтожают. Его просто перестают считать центральным. И это одна из самых типичных форм культурного вытеснения в XXI веке: не запретить, а сделать факультативным.
Кому и зачем выгодно ослабление его статуса
Здесь важно не упрощать. На нынешнем этапе не видно единого центра, который директивно вёл бы кампанию против церковнославянского языка. Гораздо точнее говорить о распределённом давлении, когда разные группы, с разными мотивами, работают в одну сторону — на снижение его статуса.
У части светской аудитории действует чисто утилитарная логика: всё должно быть понятно сразу, иначе оно не имеет ценности. Для такой среды церковнославянский язык — раздражитель по определению, потому что он напоминает о существовании форм, которые нельзя потребить мгновенно.
У части околоцерковной аудитории работает другая мотивация: пастырская жалость к новоначальному человеку. Из лучших побуждений возникает соблазн убрать всё «сложное». Но если эту жалость не сдерживает культурная и богословская трезвость, она начинает разрушать сам порог вхождения в традицию. А ведь порог — это не всегда зло. Иногда это форма инициации. Форма роста. Форма уважения к святыне.
Есть и третий слой — академический и просветительский. Он тоже неоднороден. С одной стороны, именно университетские курсы и научные проекты удерживают церковнославянский язык в поле знания. Например, курс НИУ ВШЭ прямо нацелен на формирование навыка перевода церковнославянских текстов, использования словарей и понимания социальных функций старославянского и церковнославянского языков. (ВШЭ) С другой стороны, одна лишь академизация темы несёт свой риск: язык может сохраниться как объект исследования, но потерять статус живой культурной нормы.
Наконец, существует и отдельная переводческая линия: не отрицание церковнославянского языка как такового, а наращивание параллельного корпуса литургического русского. Само по себе это ещё не обязательно враждебно. Но в долгой перспективе такая линия почти неизбежно усиливает ощущение заменимости: если рядом уже есть готовая альтернатива, значит оригинал перестаёт восприниматься как незаменимая форма. И вот здесь начинается главная подмена: церковнославянский язык уже не воспринимается как носитель преемственности, а начинает восприниматься как один из вариантов, причём не самый удобный.
В этом и может состоять цель КДО против ЦСЯ. Не запретить его. Не устроить скандал. А перевести общество к новому ощущению нормы: церковнославянский язык — это красиво, но необязательно; интересно, но трудно; исторично, но не жизненно; уважаемо, но периферийно.
Когда такое ощущение закрепляется, дальнейшее вытеснение происходит почти автоматически.
Что именно теряется, если язык вытесняют
Обычно на этом месте разговор резко упрощают и сводят к вопросу вкуса. Кому-то нравится, кому-то нет. Кому-то близко, кому-то сложно. Но утрата церковнославянского языка — это не вопрос вкуса. Это вопрос того, что происходит с культурой, когда она лишается одного из своих вертикальных кодов.
Во-первых, обедняется сама религиозная чувствительность. Язык богослужения перестаёт быть пространством вхождения в иную реальность и начинает оцениваться как сервисный текст. Там, где исчезает дистанция, исчезает и благоговение.
Во-вторых, рвётся связь поколений. Церковнославянский язык веками соединял людей не только с богослужением здесь и сейчас, но и с памятью предков, со святоотеческим наследием, с древнерусской словесностью, с русской классикой, которая сама выросла на церковнославянском пласте. Когда эта нить ослабевает, человек оказывается в короткой культурной перспективе: он знает только свой сегодняшний язык и начинает считать его единственно возможным.
В-третьих, деградирует высокий регистр русского языка. Это не абстрактная филология. Это способность культуры говорить о высшем не плоско, не рекламно, не в жанре бытовой инструкции, а языком, который удерживает меру, высоту, нравственную напряжённость и смысловую глубину. Там, где церковнославянский слой выпадает из памяти, русский язык начинает терять не только слова, но и духовную интонацию.
И, наконец, утрачивается сама способность отличать сакральное от просто старого. А это уже очень серьёзная цивилизационная поломка. Потому что общество, которое не умеет распознавать сакральные формы, становится беззащитным перед любой их заменой — идеологической, коммерческой, псевдорелигиозной, медийной.
Вот почему вопрос о церковнославянском языке нельзя считать делом одних филологов, священнослужителей или церковных активистов. Это вопрос о том, сохранит ли русская культура свои вертикальные опоры или окончательно перейдёт на плоскость удобства.
Что делать: не ломать код, а возвращать к нему путь
Здесь особенно важно не впасть в ложную альтернативу. Защищать церковнославянский язык — не значит требовать от всех немедленного свободного чтения без подготовки и не значит закрывать глаза на реальные трудности понимания. Но и уступать утилитарной логике нельзя. Потому что если согласиться, что всё непонятное должно быть устранено, завтра той же меркой будут мерить не только язык, но и саму традицию.
Поэтому выход здесь другой.
Нужно возвращать человеку путь к церковнославянскому языку, а не избавлять его от него. Кстати, ровно об этом говорят и церковные просветительские ответы. В «Фоме» на вопрос о трудности восприятия прямо сказано: церковнославянский нельзя воспринимать как испорченный современный русский; это другой язык, с другой грамматикой и лексикой, и чтобы его понимать, его нужно изучать, пользоваться словарями и пособиями, как это делают с любым иным языком. (Православный журнал «Фома»)
То есть первая мера — нормализовать саму мысль о том, что церковнославянский язык требует усилия. Не скрывать это. Не извиняться за это. Не делать вид, будто усилие — это уже травма. Усилие вхождения в традицию — нормально.
Вторая мера — развивать систему объяснения. Хорошие словари, параллельные тексты, комментарии к литургии, образовательные курсы, медийные форматы, которые не выхолащивают язык, а помогают к нему привыкнуть. И, кстати, это тоже соответствует официальной церковной логике, где речь идёт именно о новых пособиях и современных медиаматериалах, а не о ликвидации церковнославянского языка как нормы. (pravoslavie.ru)
Третья мера — вернуть разговор о церковнославянском языке в пространство культурной, а не только церковной дискуссии. Пока он воспринимается как внутренний вопрос прихода, его слишком легко маргинализовать. Но как только становится ясно, что речь идёт о коде русской письменной цивилизации, о форме культурной памяти и о языке высокого русского слова, масштаб темы меняется.
И, наконец, нужно честно назвать происходящее. Ослабление статуса церковнославянского языка — это не просто спор о вкусе и не просто вопрос методики. Это один из эпизодов более широкой борьбы против вертикальных форм культуры, против тех кодов, которые не дают обществу распасться в плоскости потребления, скорости и комфорта.
Поэтому в центре вопроса стоит не только сам церковнославянский язык. В центре вопроса стоит более тревожная вещь: согласимся ли мы считать всё священное «слишком сложным», всё высокое «слишком далёким», а всё, что требует внутреннего роста, «слишком неудобным».
Если согласимся, то проблема будет уже не в языке.